Не столь монументальная книга, как "Отверженные", зато в отличии от неё, охватывается разом. Три ортогональные линии – революционеров, роялистов и матери с трёмя её детьми – идут, пересекаются между собой, сталкиваются, расходятся и проходят параллельно с парижской жизнью 1793 года, и в особенности Конвента, чья
жизнь подробно здесь представлена.
Описывать эмоции от такой книги – бессмысленно, ибо она захватывает весь их спектр, вводя как в философское раздумье так и в душераздирающее сострадание с неостанавливаемым потоком слёз.
Привожу выписанные мною строки, не все, а примерно треть из них.
Цитата Гакуаля:
Узнать – полдела, вот знать – это поважнее.
Об архитектуре:
Тогдашние строители основой прекрасного считали симметрию. Последнее слово в духе Возрождения было сказано в царствование Людовика XV, а затем началась реакция. Чрезмерная забота о благородстве и чистоте линий привела к пресному и сухому стилю, нагонявшему зевоту. И зодчество тоже подвержено недугу ложной стыдливости. После великолепных пиршеств формы и разгула красок, отметивших восемнадцатый век, искусство вдруг село на диету и разрешало себе лишь прямые линии. Но подобный прогресс приводит к уродству. Искусство превращается в скелет, таков парадокс. И такова же оборотная сторона благоразумной сдержанности – до того пекутся о строгости стиля, что в конце концов он чахнет.
Интересная мысль:
"Я атеист", на что Робеспьер ответил ему: "Атеизм – забава аристократов".
Одна из ключевых точек отсчета для Гюго в его идеологии революции:
В том самом котле, где кипел террор, сгущалось также бродило прогресса. Сквозь хаос мрака, сквозь стремительный бег туч пробивались мощные лучи света, равные силой извечным законам природы. Лучи, и поныне освещающие горизонт, сияли и будут сиять во веки веков на небосводе народов, и один такой луч зовется справедливостью, а другие – терпимостью, добром, разумом, истиной, любовью.
О книге "Евангелие от Варфоломея", которую дети позже разорвали в пух и прах:
Трагическое зрелище являет собою великолепная старинная книга, сброшенная с высоты пьедестала. Тяжелый том, потеряв равновесие, повис на мгновение в воздухе, потом закачался, рухнул и распластался на полу – жалкий, разорванный, смятый, вывалившийся из переплета, с погнувшимися застежками. Счастье еще, что он не упал на ребятишек.
Они были ошеломлены, но невредимы. Не всегда подвиги завоевателей проходят столь гладко.
Такова судьба всякой славы – сначала много шуму, затем туча пыли.
Из диалога Говена и Симурдена:
Когда я дам каждому, что ему положено...
– Тогда вам придется еще добавить то, что ему не положено.
– Что ты под этим подразумеваешь?
– Я подразумеваю те поистине огромные взаимные уступки, которые каждый обязан делать всем и все должны делать каждому, ибо это основа общественной жизни.
– Вне незыблемого права нет ничего.
– Вне его – все.
– Я вижу лишь правосудие.
– А я смотрю выше.
– Что же может быть выше правосудия?
– Справедливость.
И еще:
– А женщина? Какую вы ей отводите роль?
– Ту, что ей свойственна, – ответил Симурдэн.– Роль служанки мужчины.
– Согласен. Но при одном условии.
– Каком?
– Пусть тогда и мужчина будет слугой женщины.
– Что ты говоришь?– воскликнул Симурдэн.– Мужчина– слуга женщины! Да никогда! Мужчина – господин. Я признаю лишь одну самодержавную власть – власть мужчины у домашнего очага. Мужчина у себя дома король.
– Согласен. Но при одном условии.
– Каком?
– Пусть тогда и женщина будет королевой в своей семье.
– Иными словами, ты требуешь для мужчины и для женщины...
– Равенства.
– Равенства? Что ты говоришь! Два таких различных существа...
– Я сказал "равенство". Я не сказал "тождество".
О матери, чудом выжившей расстрел и чьих детей увели от неё:
И Тельмарш тоже молчал, он понял, как бессильны перед такой смертельной тоской все людские слова. Одержимый страшен своей молчаливостью. И можно ли заставить одержимую горем мать прислушаться к голосу рассудка? Материнство замкнуто в самом себе; с ним нельзя спорить. Мать чем-то близка к животному, и потому она так возвышенно прекрасна. Материнский инстинкт есть инстинкт в самом божественном смысле этого слова. Мать уже не женщина, мать – это самка.
Дети – это детеныши.
Потому-то в каждой матери есть нечто, что ниже рассудка и в то же время выше его. Мать наделена особым чутьем. В ней живет могучая и неосознанная воля к созиданию, и эта воля ведет ее. В слепоте матери есть что-то от ясновиденья.
